«Удивлять приколами – это в цирк»: композитор Рустам Зарипов о Жиганове, Криде и цензуре

«Нас закинули на вертолете на точку, и мы пошли скрести шурфы лопатой, бурить дырки в земле и делать прочие геологические дела»

– Рустам Фаритович, вы с самого детства занимаетесь музыкой? Можно ли сказать, что музыка для вас – это способ существования?

– Вопрос стоит так: правильно ли я сделал выбор на тот момент, в совершенно бессознательном возрасте, когда не то чтобы идеи, а… какие идеалы, какой выбор могут быть у пятилетнего? Я до сих пор помню, как отец повел меня на новогоднее представление, где раздавали призы для детей за стишки, а я вместо того, чтобы выбрать сборник Тукая в шикарном издании, выбрал какую-то ерунду, которая на взгляд отца гроша не стоила – просто блестящая игрушка. Она мне понравилась, возможно, просто каким-то сочетанием красок, сейчас ведь не определишь.

В пять лет ценности другие, и очень многое зависит от родителей, они выбирают дорогу, объясняют, почему так, а не эдак, почему туда, а не сюда. Семейный вклад в твое будущее неоценим совершенно. Я мог и не стать музыкантом, мог стать кем угодно: геологом, таксистом, электриком – кстати говоря, это все профессии, на которые у меня есть документы, я по жизни их освоил.

После первого курса на дирижерско-хоровом факультете консерватории я с другом – студентом-гобоистом Расихом Валеевым – поехал в геологи. За романтикой и заработком. Но на первом месте для меня была романтика и вечное испытание себя на прочность. Сначала в Сыктывкар, нанялись там в геологи и полетели на кукурузнике в Усинск. Тогда этого города там не было, одни вагончики стояли. Оттуда нас закинули на вертолете на точку, и мы пошли скрести шурфы лопатой, бурить дырки в земле и делать прочие геологические дела с бригадой института «Ленгипроводхоз». Такое на всю жизнь запоминается.

– Может, в этом ключ к вашей «разножанровости»?

– Правильно. Потому что для того, чтобы создавать что-то новое, нужно знать жизнь как можно шире.

– А когда вы сделали первый осознанный выбор в сторону музыки?

– Понимаете, в чем дело, любая жизненная дорога сопряжена с социумом – людьми, которые встречаются на твоем пути, которые могут убедить тебя в своей правоте, в ценности их профессии и верности выбранного пути. Это мое убеждение, кстати. Но широта знания жизни мне очень помогла в профессии композитора и дирижера.

– То есть нас формируют наши знакомства?

– Естественно. Социум формирует наш путь. Хорошо, если на пути встретятся достаточно авторитетные, знающие и, что особенно важно, нравственные люди. Но если встретится разгильдяй или аферист, формирующий ваши ценности, – пиши пропало, человек будет потерян. Это как повезет. Тут, конечно, и надежная семья обязана бдить, охранять, направлять и наблюдать, кто встречается нам на пути.

«Фортунатов дал мне «волшебный пинок» на всю оставшуюся жизнь»

– В музыкальную спецшколу вы попали в шесть лет?

– С пяти лет мама водила меня к педагогу по фортепиано. Как выяснилось, у меня был абсолютный музыкальный слух. Тогда в стране было такое не то чтобы поветрие, а прямо «ураган»: первый конкурс Чайковского (международный конкурс музыкальных исполнителей имени Петра Чайковского впервые проводился в 1958 году, – прим. Т-и) и победа Клиберна (американский пианист Ван Клиберн стал обладателем первой премии конкурса, – прим. Т-и), – и вся страна начала покупать пианино и учить своих детей игре на фортепиано. А страна у нас на тот момент была огромная, и, возможно, даже предрасположенности к фортепиано не было, но детей все равно отдавали на учебу. Фортепиано – это основной инструмент музыки. Те, кто учится на духовых, струнных или ударных, все равно проходят общее фортепиано, клавишами все музыканты в той или иной степени владеют.

Мне везло всю жизнь. Начну с того, что на поступлении в специальную музыкальную школу меня впервые увидел ректор консерватории Назиб Гаязович Жиганов. Он спросил: «А кто у нас самый храбрый, кто пойдет первым?» У меня это семейное, когда задают такой вопрос, я в первых рядах.

– Может быть, эта решительность и есть часть вашего везения?

– Одно с другим очень даже созвучно. Потом я получил второе высшее образование – дирижерское.

Если вдуматься, Назиб Гаязович был моим ангелом-хранителем. Скорее всего, так можно охарактеризовать его роль в моей жизни. Он незримо присутствовал в поисках, победах и достижениях. Может быть, я этого даже не ощущал, но дорогу-то он мне указывал однозначно.

– Вам было 33 года, когда Назиб Гаязович ушел из жизни. Вы знали его с шести лет, то есть он присутствовал в вашей жизни почти 27 лет. Как второй отец.

– Конечно. Одно дело – дать жизнь, а другое – дать ориентир. В этой жизни это сопоставимые вещи. Мы же не живем в воздухе – мы живем в социуме. Всегда нужно знать, куда посмотреть, что сделать, как совершить первый шаг, куда ведет дорога. Знание перспективы в жизни очень важно.

Раньше в Советском Союзе выпускали маленький журнальчик «Горизонты техники для детей». Там печатали всякие полезные советы, как сегодня говорят, «лайфхаки». Меня больше всего привлекало это название – горизонты. И в жизни тоже важно видеть эти горизонты, как для детей, так и для взрослых.

Вместе с Назибом Гаязовичем я бы хотел еще упомянуть моих учителей, соратников и коллег. Моими педагогами в консерватории были выдающиеся мастера, профессора Владислав Георгиевич Лукьянов и Анатолий Борисович Луппов. Большую роль сыграл в моей жизни еще один человек – Юрий Александрович Фортунатов, профессор Московской консерватории, основатель и консультант семинаров для молодых композиторов в Доме творчества «Иваново». В числе его учеников значатся София Губайдулина, Рустем Яхин и много других выдающихся композиторов.

– Дома творчества – это…

– В дома творчества Союзы композиторов со всех республик СССР направляли пишущих композиторов, в том числе молодых, слушать, создавать музыку, общаться, набираться опыта и идей. Когда я приехал в первый раз – это был 1986 год, – я даже консерваторию еще не окончил. Не погрешу против истины, если скажу, что Юрий Александрович Фортунатов был великим философом, композитором, инструментовщиком и музыкальным теоретиком. Тому, что я работал с ним в «Иваново», очень обрадовался Назиб Гаязович Жиганов, кстати говоря.

Юрий Александрович пригласил меня на свою дачу, тепло встретил и спросил: «Ну, что у тебя есть?» Я говорю: «Не знаю, ничего серьезного». – «Так не бывает, за что-то тебя же сюда послали?»

– Вы говорите про 1986 год, то есть вы уже успели поруководить рок-группами «Альтаир» и «Сайяр», детскими хоровыми студиями и джаз-оркестром «Диксиленд»?

– Да. В «Сайяре» мы пели татарские народные песни, песни композитора Рашида Абдуллина, и, как позже выяснилось, группа стала основателем всей нынешней татарской эстрады, за исключением одного момента: мы делали гораздо более сложную музыку. Когда на сцену выходят пять человек, играют, а вдобавок еще и поют на четыре голоса – вокально-инструментальный ансамбль, – это очень сложно. Освоить его, да на татарской основе, что вообще было открытием, на тот момент могли только мы. В «Сайяре» было три студента консерватории – два дирижера-хоровика и один композитор. А за всю историю ансамбля в нем было четыре заслуженных деятеля искусств. Уровень профессионализма в этом коллективе зашкаливал.

Мы собрались в 1974 году, до того участники «Сайяра» поиграли в армии, но профессионально – именно в 1974 году. Рашид объяснил сверхзадачу, мы согласились. Инструменты и аппаратура, на наше счастье, были, потому что в целом с этим были проблемы. Именно «Сайяр» подвел меня к аранжировкам татарской музыки. «Национальный момент» в творчестве начался для меня с этого ВИА.

«Альтаир» – это моя отдельная группа одновременно с «Сайяром». Почему возник «Альтаир» – скажу откровенно, меня не устраивал скудный инструментарий в «Сайяре». В «Альтаире» были четыре духовых, четыре скрипки, многоголосие – огромная группа была. Было больше возможностей для самовыражения, совершенно другой репертуар.

Потом я понял, что, так сказать, произошла смена вех, и где-то наверху поняли, что национальную культуру надо развивать. Позднее мы ездили на все свои гастроли уже от обкома комсомола, и то, что мы выступали на татарском, поощрялось. Обком комсомола отправлял нас на гастроли по республике и России, даже за границу – в Италию и Нигерию! На больших конкурсах мы стояли на одной сцене с группами «Ариэль», «Ялла», «Песняры», и не только из-за того, что мы виртуозно играли и шикарно пели, главное – мы пропагандировали народную культуру! Причем на высоком профессиональном уровне!

– То есть музыкальный опыт у вас уже был богатый?

– Но я ведь был не создателем, а аранжировщиком – это разные вещи. Юрию Александровичу я сказал, что аранжировок у меня множество – ноты стопками. Он спросил, что есть еще. У меня было несколько инструментальных пьес, штук десять песен и кантата. Он спросил: «А на каком языке ты пишешь?» У меня тогда прозвучала в исполнении хоровой капеллы Казанского университета под руководством [Валерия] Леванова студенческая работа – кантата «День Суда» на стихи Дмитрия Кедрина. Он выслушал кантату, мои песни на татарском и русском языках и настоятельно посоветовал мне уделить больше внимания национальному направлению.

У Юрия Александровича все по-простому было, он был практиком до мозга костей. «Бери вот эти четыре песни, добавишь три по тематике – оратория готова. Работай». Я за месяц смог сделать половину оратории, вдобавок еще оркестровал под его руководством – это была фантастика!

Вернувшись в Казань, я очень быстро закончил ораторию и послал ее в Уфу, потому что у нас не было отдельного профессионального хорового коллектива, как сейчас есть Государственный камерный хор Миляуши Таминдаровой. Основатель и худрук Башкирской хоровой капеллы Тагир Сергеевич Сайфуллин вызвал меня к себе, и я тут же полетел к нему на репетицию. Части из этой оратории спели в Башкирии на Днях татарской культуры уже в том самом последнем для Жиганова 1988 году.

Можно сказать, Юрий Александрович дал мне «волшебный пинок» на всю оставшуюся жизнь. Вот почему я говорю: кого встретишь, тем и станешь. Встретишь великого человека – станешь достойным человеком.

– И еще раньше, в годы становления с вами был Назиб Жиганов.

– В первый раз я получал образование как дирижер. Помню, как зашел на приемный экзамен по специальности в кабинет к нашему завкафедрой легендарному профессору Казачкову (Семен Казачков возглавлял кафедру хорового дирижирования Казанской консерватории на протяжении 40 лет, – прим. Т-и) и краем глаза увидел Назиба Гаязовича – он любил ходить на вступительные экзамены. Я дирижировал его кантатой «Республика моя», он сидел, улыбался и после, тихонечко меня приобняв, увел в своей ректорский кабинет.

– О чем вы говорили?

– Увидев меня, обрадовался, были разговоры «за жизнь».

– То есть вы близко общались?

– Конечно. Если говорить о справедливости, как черте характера Жиганова, то хочу привести в пример один случай. Во время учебы на композитора я проходил у него инструментовку, и он назначил занятие в 13:00. И вот я стою скромно в приемной, студент с папкой под мышкой, а там его, как депутата, ждут солидные люди, директора заводов, генералы. И выходит из кабинета Жиганов. Он обвел взглядом всех в приемной, и вдруг его взгляд падает на меня: «Я назначал?» Я говорю: «Да, на 13 часов». Он еще раз посмотрел на ожидающих, извинился перед всеми и коротко сказал: «Пойдем». Работал со мной ровно 40 минут. А очередь ждала. Это к вопросу о справедливости. Где сейчас такое увидишь?

– Отношение ко всем людям у него было равное?

– Да, особенно относительно профессии. Для него это было святое, ради музыки он мог любое дело отодвинуть.

«В 90-е очень много коллег ушли из искусства. Кто-то даже ушел на тот свет не по доброй воле»

– В период, на который пришлось ваше раннее творчество, появилось огромное количество звуков, много способов создавать музыку.

– Во-первых, менялись технологии. Я похвалюсь: у меня, пожалуй, единственного есть на сегодняшний день в Союзе композиторов Татарстана двухтомник факсимильного издания моих хоровых произведений – это то, что я писал пером, тушью, лезвием, как писали до нас от Вивальди до Шостаковича.

– В 70-х вы писали музыку таким образом?

– Конечно, включая почти все 80-е. Писать по-другому тогда технологий не было.

– А вы помните, как произошел переход на компьютер?

– Мне помог Рустэм Ибрагимович Утэй, руководитель оркестра Гостелерадио. Он сподвиг меня на освоение композиторской программы «Сибелиус» – это было уже в 90-е годы. К Рустэму у меня особое чувство. Дирижер, мультиинструменталист, просто хороший товарищ – он в руководстве коллективами отличался особой щепетильностью в репетиционном процессе, чем и покорил меня. Ведь любая даже самая прекрасная музыка, сыгранная бездарно, превращается в свою противоположность. Аксиома!

– Это в те времена вы работали таксистом?

– Таксистом я работал чуть раньше. В 90-е годы выживали кто как мог. Очень много коллег ушли из искусства, кому-то надо было кормить семью, кто-то просто не выдержал, некоторые даже ушли на тот свет не по доброй воле. Были очень тяжелые времена. Творческий человек – очень ранимый, он, может быть, острее других ощущает свое достоинство как создателя. Почему его работа оценивается другими, совершенно никакого отношения к творчеству не имеющими людьми, для него непонятно, и это еще больше ранит его душу. Как вылезти из этой ситуации, он не знает. Может быть, просто некому было вовремя поддержать и помочь.

– В один момент страна растила музыкантов, отправляла их в дома творчества, а уже в 90-е они оказались в одиночестве. Как музыканты с этим одиночеством боролись? Что стало с теми, кто смог это пережить?

– Скажу о себе. В 1994 году меня порекомендовали в Институт культуры, 11 лет я проработал там в качестве преподавателя дирижирования, хоровых дисциплин, аранжировки и прочих предметов. Одно время я руководил смешанным академическим хором, проводил в одиночку мастер-классы по композиции, двухдневные тренинги для самодеятельных композиторов, куда съезжались музыканты со всей республики. Сейчас мои студенты, разлетевшись по всей стране и за рубеж, работают в вузах и колледжах, руководят хорами, работают артистами в профессиональных хорах.

– Сейчас вы больше педагог или музыкант?

– Скажу как педагог: преподавая, мы всегда имеем обратную связь. Отдавая студентам знания и прививая навыки, мы сами черпаем из студентов идеи, даже чисто житейские, необязательно творческие. Педагогика – великое благо! У меня учились две студентки из Марийской республики, пять лет подряд они с 6 утра каждый день поездом ездили в Казань, чтобы научиться профессии! В это сложно поверить, но это было! Видимо, что-то нужное я успел им преподать – по-другому эту самоотверженность не объяснить.

«Кто тот диверсант, внушающий народу отвращение к цензуре? Что в ней плохого?»

– В вашей жизни был период, когда вы руководили джазовым оркестром. В Татарстане джаз имеет большую историю: здесь работали и Олег Лундстрем, и Виктор Деринг, сегодня живет их джазовое наследие, проводятся фестивали джаза. Как вы попали в джаз?

– Партитуру биг-бэнда мне помог освоить Виктор Эдуардович [Деринг]. Я жил на Большой Красной, его джазовый оркестр работал в кинотеатре «Родина», и я постоянно ходил к ним в свободное время, слушал традиционный джаз, знакомился с ребятами, – там же у него играли студенты консерватории – духовики.

Интеллигент до мозга костей, Виктор Эдуардович подошел ко мне сам и предложил попробовать сделать аранжировки «татарских вещей», потому как они играли перед сеансами песни в том числе на татарском языке. Закончилось тем, что на юбилее оркестра в оперном театре он поручил мне сделать все татарское отделение и самому им продирижировать – ничуть в этом он не жадничал. Это для меня была предтеча изучения возможностей уже симфонического оркестра. Впоследствии я работал и дирижировал симфоническими оркестрами и профессиональными хорами.

– А сегодня не много ли теоретиков в музыке?

– Я не буду говорить о самодеятельных словоблудах, их всегда было много. В Союзе композиторов есть очень серьезные, грамотные, ответственные музыковеды, но почему-то, когда возникает вопрос оценки того или иного произведения, или взгляда профессионала на пути развития республики и страны в культурном плане – СМИ и их руководители обращают внимание на точку зрения нас, профессионалов не скажу, что в последнюю очередь, но больше приглашают исполнителей с разрекламированными именами. Неправильно это, непродуктивно.

Вы предварительно задавали вопрос про современную эстраду – с чего она начинается. Не с того, что ты написал песню, и она сразу прогремела. Нет, сначала ты участвуешь в конкурсах как композитор, как певец. Кто сегодня сидит в жюри эстрадных конкурсов? Как ни странно, сидят исполнители, которые всю палитру музыкального текста не видят, а не руководители или создатели. Свое серьезное, профессиональное слово никто из них сказать не может, и ответственность за свои слова у них отсутствует. Может быть, качество голоса еще как-то могут оценить, но ведь даже песня – это творческий акт, сложное синтезированное произведение. Это и отношение солиста к музыке, выполнение логики литературной основы, качество создания партитуры и исполнения оркестром, качество и профессионализм фонограммы, в конце концов костюма, сценодвижения, света – это должен быть единый номер!

Часто мы видим такое ответственное отношение к выходу на сцену? Мое глубокое убеждение – руководить в жюри различных музыкальных конкурсов должны или композиторы, или дирижеры, как люди, по долгу службы профессионально и всесторонне знающие специфику создания номера. А как я, допустим, узнал специфику балетной хореографии? Когда по заказу для нашего оперного театра написал 12 номеров для новой редакции балета Адана «Корсар», где пришлось активно сотрудничать с танцовщиками Мариинского театра. И так во всех жанрах, в которых работал.

– А вы хотите поговорить о современной эстраде?

– Можно, почему нет. О современности можно сказать только то, что теперь есть выбор на любой вкус. Это правильно. В 90-е по ТВ, радио и интернету выкладывались на переднюю полку только ролики с нижайшими по уровню культуры исполнителями и создателями. Сейчас хоть как-то с текстами и музыкой начали определяться, причесали. Значит, можем! Значит, есть рычаги! И не надо тут кивать на «рынок, который все порешает»!

– То есть эстраду вы не слушаете?

– Почему? Я не могу уши отстегнуть и положить на полку. Слушаю, иной раз даже радуюсь. По именам я никого из них не знаю, но мало того, сегодня даже не объявляют композиторов и авторов текста, хотя это противозаконно. Есть даже неплохие инструментальные ансамбли, но я не знаю, откуда и кто они. Возникает естественный следующий вопрос – вопрос цензуры.

– Да, что вы имеете в виду под цензурой?

– Цензура – это контроль за публикацией произведений искусства и культуры. Кто тот диверсант, внушающий народу отвращение к цензуре? Что в ней плохого? Если высококультурный, образованный, ответственный и профессиональный музыкант, литератор, художник сядет во главе комитета в Министерстве культуры и скажет: «Вот это совсем беда, народу это давать нельзя, потому что это антипрофессионально», – это хорошо и правильно.

Какой руководитель государства захочет опускать культурный уровень своего народа, вносить в его генетический код заведомо слабые, непрофессиональные и иногда просто аморальные вещи? Навряд ли вы найдете такого. И в этом смысле введение так называемой «демократизации» в культуре с 90-х годов стало причиной глубокого нравственного падения российского народа. Но демократия ведь не в этом заключается. А в доступности образования, в том, чтобы любой мог научиться, развить способности, стать профессионалом – но ведь не учатся, понимаете? А памятник себе любимому надуть хочется. Быстро и сразу.

Люди, особенно молодые, хотят стать успешными, а что для них успех? Это успеть добежать раньше других до цели-кормушки. А учиться, трудиться, вкладывать в ремесло в том числе все свободное время, не спать ночами – это нет. Обучение профессии – это огромный труд, это долгий процесс, и здесь жертвы однозначно будут.

– Что самое главное в композиторе?

– А что главное в любом создателе? Свое лицо, свой почерк. Главное – это узнаваемость. Вот сейчас сколько узнаваемых композиторов в Татарстане? Рашид Калимуллин – автор многих крупных симфонических сочинений, Резеда Ахиярова, которая написала много выдающейся музыки для оперного театра. С ними я учился в одно время в консерватории.

– Для вас это самые яркие композиторы Татарстана?

– Я бы не стал углубляться в эту тему. Во-первых, с точки зрения этики будет неправильно. Одно дело мои индивидуальные соображения – все-таки есть личные пристрастия или отторжения. Я же человек творческий, могу кого-то, не дай бог, обидеть, задеть чье-то творческое «я». Но вот недавно добротные, на мой взгляд, произведения показали Сергей Беликов, Ильгам Байтиряк, Миляуша Хайруллина…

– А на «Синестезия лаб» появляются новые имена?

– Это нечто вроде наших семинаров в «Иваново». Там обсуждаются профессиональные «лайфхаки», проба пера, но серьезно это обсуждать нельзя, потому что это лаборатория. Обсуждать можно только конечный результат.

– Но с пробы пера все начинается?

– У меня встречный вопрос: как можно обсуждать вкус супа по горсти пшена? То, что молодые музыканты этим занялись, – это очень хорошо. Это то, что обязан продвигать и чем плотно должен заниматься Союз композиторов.

«Искусство должно восхищать и потрясать. А удивлять приколами – это в цирк или зоопарк»

– Вы часто писали музыку на стихи?

– Если писать музыку для хора или для вокала, можно, конечно, и без слов написать концерт. Изложение своих мыслей, чувств, в вокальной форме – одно из самых древних средств самовыражения, надо сказать. Если мы говорим о стихах, как литературной основе вокально-хоровых произведений, то это программа, которую мы должны отобразить в музыке.

Сейчас вылезают самодеятельные стихи людей, которые классическую литературу не знают, ничего не читали и не могут свои ощущения умно, грамотно и образно пересказать.

– Вы сейчас случайно не про рэп?

– В том числе.

– И никого не сможете назвать из рэп-исполнителей, кто мог бы приблизиться к поэзии?

– У меня очень высокие требования. Такие же требования были, кстати говоря, и в советские времена. Их близко бы не подпустили к сцене и СМИ.

– Даже интересно, кого из них вы слушали.

– Всяких «кридов» непонятных или, как же его… Федук? Но я ведь говорю даже не о поэтах и певцах, а о мыслях, которыми они озадачены. Ведь зачем уважающий себя человек ходит на концерт? Научиться чему-то хорошему, нужному, насладиться красотой исполнения, какую-то серьезную идею постичь, внести в свой духовный мир то, о чем он даже не подозревал! Сцена должна учить людей, как жить, о чем думать и что делать. Это святое место, по крайней мере для меня; это возвышение над всеми, это всегда было местом для проповеди! Не забывайте, если вы вышли на сцену, вы должны сказать, как людям жить для того, чтобы стать счастливыми, умными, добрыми, воспитанными, культурными. Если это не так, то сойди со сцены и не развращай народ.

– Мне кажется, что сегодня люди все-таки ходят не за этим.

– Вижу, что люди приходят на, так сказать, наслаждения без включения головы. Не буду огульно называть весь народ, но особенно молодежь разучилась «за свои деньги» думать и анализировать, вот что обидно. И да, надо всегда помнить целеполагание искусства. Оно не для того, чтобы удивлять, а для того, чтобы восхищать и потрясать! А удивлять приколами – это в цирк или зоопарк.

– Но исполнители ориентируются на зрителя, чтобы он пришел на концерт, заплатил за билет?

– «Заплатил» – все хотелки устремлены туда. Опять ты о деньгах… Отвечу так: искусство – это храм. А что сделал Иисус с торговцами? Правильно, выкинул из храма. Когда мы начинаем все духовное мерить исключительно деньгами – вот с этого момента истинное искусство в нас и, как следствие, в слушателях и зрителях и заканчивается.

– Но ведь никто кроме зрителя сегодня артисту не заплатит?

– Нужно трезво оценивать, что ты зрителю предлагаешь. За что будет платить зритель? За высокое мастерство. Ну или за большой разрекламированный скандал.

– Упомянутым Криду и Федуку зритель готов платить.

– Это общий уровень упавший. У профессионалов другие задачи, и мы все пытаемся достучаться до тех же родителей, которые должны думать о своих детях, внуках. Они не должны рвать себе карман, чтобы их ребенок научился похабщине. Это отразится на семье. В людях нет предусмотрительности. Если ты разрешаешь своему детишке ходить на их концерты, ты должен подумать, как это обернется тебе лет через пять-десять. Дети автоматически понимают, что сцена – указатель, как жить и что для этого делать. Это естественно.

Молодые родители боятся своих обязанностей. Свои права люди очень хорошо знают, а про обязанности забывают. Родить дитя – не значит выплюнуть на свет живое существо. Это будущее твоего народа и страны. И что характерно, эти «федуки» в своей личной жизни вовсе не думают так, как директируют со сцены. Они очень берегут своих детей и свою семью.

– Искусство и творчество – про искренность?

– И опять скажу – искусство потеряло искренность в тот момент, когда в храм вошли торгаши. С торгашами мы никогда искусство оценить не сможем. Как можно оценить Моцарта или Рахманинова? Это бесценно. А уж настоящая искренность в наше время – очень дорогое удовольствие!

– Сегодня у вас есть монетарная проблема?

– У каждого свои жизненные критерии. У меня все есть. Что надо – то и есть. А что мне надо? А что есть – то и надо!

– И вы никогда не шли на компромиссы в творчестве?

– Если я буду компромиссничать, я ни одной ноты не напишу. Вранье в музыке слышно. Ты спрашивал про самую любимую мою песню? Задай этот вопрос многодетной маме – какой у нее любимый ребенок? Это все через такие мучения, каждый ребенок через такую боль появился. И все одинаково любимые! Надо любить свою музыку – это слышно всем!

«Какой ты старый, брат, сколько же ты жизней прожил!»

– Расскажите про ветеринарную академию. Как она оказалась в вашей биографии?

– У нас в семье так было принято: если тебе предлагают свернуть какую-то гору, ты не спрашиваешь. Ты обязан пойти, голову положить, но гору свернуть. На тот период времени в ветакадемии было огромное поле работы. Только что закончились 90-е, обстановка понятна. Ветакадемия – маленький, но исторический вуз, полторы тысячи студентов – первые места в России начали занимать в культурно-воспитательной сфере! Я там работал с 2006 года и организовывал все: культурно-воспитательные мероприятия, праздники, дни татарской культуры, построения на «День Победы», занимался спортсменами, которые становились чемпионами мира и Универсиады, отправлял туристов на Камчатку и пятитысячники Тянь-Шаня, организовал студенческий совет, на который опирался в работе. Какие замечательные активисты там действовали! И ведь успевали учиться и помогать в моей работе, и заканчивать вуз с красными дипломами – низкий всем им поклон!

Естественно, организовал там хор на 70 человек, который вместе с Камерным хором РТ пел 9 мая в Тысячном хоре. Конечно, проводил свои авторские вечера, куда приглашал своих коллег, профессиональных музыкантов и коллективы – и те приходили и принимали участие! Бесплатно!

– А кто вам предложил свернуть эту гору?

– Мне предложил ректор Галимзян Кабиров. Не сталкивались до того никогда, но когда он позвонил и попросил приехать, я приехал. Спросил, почему он позвонил именно мне. Он ответил: «Слухами земля полнится! Мне сказали, что во-первых, характер у вас упертый, во-вторых, уровень культуры высокий, а в-третьих – задача серьезная». Мы с ним спустились в огромные подвалы этого сталинского здания, весь пол был по щиколотку в окурках, резинотехнических изделиях, бутылках. Он сказал: «Я очень хочу, чтобы этого не было. Сможете?» Я ответил: «Попытаюсь».

Можно было отказаться, сидеть и рисовать дальше ноты «в ожидании Годо», но когда ставят высокую задачу показать молодежи, как жить надо и для чего – для меня это было делом чести. Работал каждый день, дневал и ночевал на рабочем месте. Да и через совсем малый промежуток времени профессура и преподаватели начали всемерно помогать мне в трудах – благодарю их от всего сердца!

Коллеги мои долго смеялись – года два – когда услышали, что композитор стал проректором в ветакадемии, но я, как говорят, по жизни «специалист широкого профиля». Я жизнь знал. Поэтому результат не заставил себя ждать. И смешки коллег стихли – дело-то святое!

– Расскажите о ближайших планах. Будете работать с Ильясом Камалом над юбилейными мероприятиями?

– Я уже работаю с ним. Прекрасный художник и интеллигент. Как и я многостаночник. Кстати говоря, это очень удачное решение нашего министра культуры – учредить Декаду искусства и включить туда чествование юбиляров. Я не люблю льстить, но как человек, который сам тоже является юбиляром, скажу, что эта идея очень правильная… Юбиляров каждый год много, и не все из них порой бывают упомянуты – а это недостойно выглядит в нашей республике. Как сказал поэт Кедрин, «даже маленькие дети станут седы и горбаты»…

– Какие мероприятия вы готовите?

– Готовит Министерство культуры и правление Союза композиторов. Предполагаю выступить в качестве дирижера и композитора. Сюрпризов много будет.

– Все-таки, напоследок, – о любимом произведении. Вы не хотите о нем говорить, но скажите хотя бы, какое далось вам сложнее всего.

– Легких не было ни одного. Самую первую песню на стихи Наби Даули я написал в поезде. Тогда только-только начал заниматься композицией. Но дописывал я ее лет пять. Одно не устраивает, второе, третье – требования совсем другие, мы спрашиваем с себя больше. После этого родился трехчастный вокальный Цикл песен на его стихи «Син – Җир баласы» («Ты – дитя Земли»), который стал дипломантом Всесоюзного конкурса композиторов.

Набиулла Хасанович ведь прошел Великую Отечественную войну, был в концлагере. Я до сих пор помню, как на Большой Красной жил на втором этаже. Лестница состояла из семнадцати ступенек, очень скрипучих. Как сейчас слышу, как он поднимается со своей палочкой ко мне в квартиру. Великий человек, другом меня называл, такая честь для меня!

А вначале я познакомился с поэзией Дмитрия Кедрина. Правда, в моих русскоязычных произведениях явно прослушиваются татарские интонации, но от этого никуда не денешься. На стихи Кедрина написано много вокально-хоровых произведений, которые исполняются до сих пор по стране и за рубежом. Рустэм Утэй, и с ним ваш покорный слуга, в качестве аранжировщика – мы в 90-е годы поддерживали всю эстраду республики. Все профессиональные певцы Татарстана пели с «утэевскими оркестрами» – сначала Гостелерадио, впоследствии Татгосфилармонии. А насчет татароязычного творчества, я написал на стихи Наби Даули ораторию, множество хоровых поэм, вокально-симфонических опусов – все в основном на его стихи. Также писал на стихи Гамиля Афзала, Ильдара Юзеева, других татарских поэтов.

Быть композитором – примерно то же, что создать нечто из ничего. Волшебство в чистом виде! Это может художник, композитор, писатель. Я помню, пригласил на мою первую симфонию, которой сам дирижировал, двоюродного брата. Простой парень, паркетчик по профессии. Шли после концерта, и он говорит: «Какой ты старый, брат. Я послушал твою симфонию, как целую жизнь прожил. А сколько у тебя произведений? Сколько же ты жизней прожил?» До сих пор помню эти слова…

Фотографии из личного архива Рустама Зарипова