Художница Айгуль Окутан: «Турецкая интеллигенция обожает Булгакова и Чехова»

«Меня помнят в Казани как фотохудожника, и многие впервые увидели мои живописные работы»

– В Национальном музее РТ проходит ваша персональная выставка. Как она родилась?

– Эта выставка очень особенная. Она родилась экспромтом из очень большой дружбы с Гузель Абульхановой, талантливой пианисткой, организатором и дочерью великого татарстанского композитора Шамиля Шарифуллина. Узнав, что я приеду в Казань, она попросила привезти несколько моих картин, чтобы провести мой творческий вечер. Она автор и инициатор всего этого действа. Вечер прошел замечательно, а музей, увидев картины, попросил их оставить на три недели, чтобы больше зрителей смогли их увидеть.

Меня давно знают и помнят в Казани как фотохудожника. И многие впервые видели мои живописные работы на этой выставке. В 2017 году у меня уже была выставка в Казанском Кремле, с работами первого периода моего авторского стиля, в котором я соединяю классическую турецкую технику эбру и классическую живопись. Несколько искусствоведов высоко оценили мои работы на выставке в Национальном музее, и я чувствую, что здесь открылась «новая страница» моего творчества.

Здесь 10 картин, это часть моей большой персональной выставки «Турция глазами русской художницы», которая прошла в феврале в Санкт-Петербурге. На ней были представлены разные исторические города Турции, которые олицетворяют империи, царства и цивилизации, когда-то существовавшие на этой территории.

– То есть у русского художника особый взгляд на города Турции?

– Название дал куратор (смеется). Он – турок, живущий в Питере и скучающий по родине. Для него каждое слово было символичным.

– Для турок вы все-таки русский художник?

– Да, русский. И для куратора было особенно важно, что я россиянка, живущая в Турции, что я люблю его родную страну и с такой любовью ее рисую.

– А вы сами себя как воспринимаете? Вы русский художник, турецкий или татарский?

– Я точно не считаю себя турецкой художницей. Обычно называюсь татарстанской.

– Почему в качестве площадки выбрали Нацмузей?

– Этот музей – часть моего «я». Недолгие два с половиной года, которые я здесь работала заведующей фотолабораторией в середине 2000-х, стали для меня целой эпохой. По комментариям работников, это была эпоха и для музея.

Я оказалась в Казани сразу после окончания художественной академии в Перми, только выпустилась и участвовала здесь в фотоконкурсе. И получила премию «Лиричность женских образов». Благодаря фотографии я познакомилась с тогдашним генеральным директором музея Геннадием Мухановым, и он сразу предложил должность заведующей фотолабораторией.

Это было волшебное время. Я поняла, что в душе я музейщик. В музее не бывает случайных людей. Я всегда любила историю, я тот, кто хранил прабабушкин сарафан, которому больше 120 лет. Работа в музее – это было время огромного творчества и отдачи родной республике.

«Первым на классических концертах всегда исполняют произведение русского композитора»

– Вы говорили, что одинаково любите Казань и Стамбул, и Стамбул, по вашим словам, быстро стал для вас родным.

– Да, для меня важна синергия с городом. Я абсолютно верю, что у каждого города есть своя атмосфера и энергетика. Если ты по темпераменту подходишь городу, то он тебя принимает и как будто несет на руках.

Так у меня случилось с Казанью. Я здесь родилась. Мама рассказывает, что я даже родилась так, будто высшие силы нам помогали. Точно так же, когда я приехала сюда работать, моя жизнь была наполнена выставками, интервью, я реализовала себя как творческий человек. И каждый раз, когда я просто заезжаю сюда на один-два дня, закручивается ряд каких-то событий, проектов, встреч.

Я дружу со многими казанскими творцами в разных сферах: музыкантами, певцами, художниками, искусствоведами. И эта дружба нисколько не ослабла, несмотря на то что я уже 20 лет живу в Турции.

На самом деле, нисколько не ослабла и моя связь со страной. В 2017 году была моя выставка в мечети «Кул Шариф», я постоянно участвую в международном арт-симпозиуме в Елабужском музее-заповеднике, в Санкт-Петербурге за эти годы прошло уже несколько моих персональных выставок. Мои связи с художниками из России только крепнут. А в последние три года я нашла для себя такую сферу деятельности, в которой я благодаря характеру, связям, образованию оказалась мостом между художниками России и Турции.

В Турции испытывают огромное уважение к российскому искусству. Особенно последние три года, на фоне нелогичных действий в Европе по отношению к российским певцам, композиторам, писателям, художникам, Турция показала себя на высшем уровне. Президент страны в первые дни СВО давал интервью, в котором категорически не поддерживал ущемление российской культуры и деятелей искусства в Европе и открыто говорил, что культуру нельзя смешивать с политикой. В Турцию сейчас постоянно приезжает Большой театр, на классических концертах первым всегда исполняют произведение русского композитора – Рахманинова, Прокофьева или Чайковского.

Все три года меня просто заваливают просьбами и предложениями привозить в Турцию российских художников и скульпторов – специально, чтобы их поддержать.

– Такой жест с первенством русских композиторов на концертах – это только ваше наблюдение или все официально?

– Да, это официально. Одна моя подруга, поклонник классической музыки, не пропускает такие концерты. Она сказала, что так происходит каждый раз. А меня, как я уже сказала, прямо упрашивают привезти российских художников, причем на разных уровнях: и на городском, в мэрии, и на государственном.

Например, уже полтора года куратор выставочного зала в комплексе Президентского дворца в Анкаре просит меня сделать выставку с российскими художниками, в том числе татарстанскими. Мы наконец оформили ее в большой проект, и этой зимой реализуем его вместе с российским посольством. В этой выставке будут участвовать только российские художники, ее тема – «Культура народов Евразии в современном искусстве России».

Она будет посвящена многообразию народов, которые живут на территории России, и тому, насколько они разные по своему фольклору, танцам, костюму, орнаментам. То есть цель выставки – показать красоту и многонациональность России. Участвуют художники из Санкт-Петербурга, Казани, Уфы, Ханты-Мансийского автономного округа, Тюмени и Якутии.

«Мне все время кажется, что Казань стала похожей на Питер»

– Вы назвали себя татарстанским художником, обозначив свою региональную, а значит, судя по всему, и национальную специфику. А вам в Казани хватает татарского визуала? Как художнику?

– Мне хватает здесь татарского духа. Я понимаю, что Казань особенная. Я сама родилась в смешанной семье, моя мама русская с Урала, папа татарин с севера Башкирии. С детства я научилась видеть в разных культурах единое. Например, татарская бабушка говорила перед едой «бисмилля», а русская бабушка – «с Богом». В один момент я поняла, что это про одно и то же.

Это очень помогло мне вырасти в человека, который способен принимать разные культуры и видеть в них единое. Я нахожу Казань уникальной в собственной культуре, в ней действительно много татарского. Оно, может быть, не такое явное, но именно татарское отличает ее от всех остальных городов России. Это может быть не так сильно видно в архитектуре, но это чувствуется в духе, еде, атмосфере. Всегда с гордостью рассказываю туркам о том, что в Казани гармонично уживаются разные религии. И в архитектуре города церкви и мечети, стоящие рядом, создают особый колорит. Еще я считаю татар очень трудолюбивыми и целеустремленными.

Когда я рассказываю про татар в Турции, я говорю, что это абсолютно уникальная нация, которая все-таки смогла, несмотря ни на что, сохранить идентичность и язык, сохранить культуру и традиции. Находить такой баланс могут, наверное, только татары.

– Пока мы не ушли далеко от Стамбула – есть ли в Казани места, которые напоминают вам бывшую турецкую столицу?

– Нет, такая мысль ни разу не приходила мне в голову. Последнее время, когда я гуляю по Казани, мне все время кажется, что она стала похожей на Питер. Единственное место, которое я могла бы назвать похожим на Стамбул, – это вид с Казанки на Кремль. В Стамбуле очень много таких видов на город с воды.

– Расскажите про проект «Час культуры в бизнесе». Он должен помочь бизнесу найти вдохновение? В чем была его цель?

– Гузель Абульханова – человек, который этот проект организовал. У нее миссия – нести культуру людям. Судя по комментариям бизнесменов, которые пришли на встречу со мной, они не ожидали, что они увидят. Там был председатель Ассоциации бизнесменов Ильяс Нуриев, владелец известной клиники, он сказал, что впервые увидел, как много общего у бизнесменов с художниками. Что бизнесмены тоже творцы и наоборот. Это было для него откровением вечера.

Когда он поделился этим с присутствующими, я его поддержала. Я очень активно работаю в Турции как художник. В этой сфере сейчас очень важно участвовать в арт-ярмарках. Это даже иногда важнее, чем просто персональные выставки в престижной галерее. На арт-ярмарку приходит очень много людей, ценителей и любителей искусства, в том числе коллекционеров.

Это реальность современного мира. Есть слово «арт-бизнес», которое звучит грубовато, но художнику сейчас приходится воспринимать себя как маленький бренд, который нужно рекламировать, как в бизнесе. Сегодня художник не становится знаменитым после смерти, как раньше, это ушло в прошлое. Он не может ждать тихо в своей мастерской, когда его заметят, восхитятся и начнут покупать, он обязан встать на рельсы современного мира и сам себя брендировать.

Раньше образование было основой успеха, хорошее образование давало такую базу, с которой художник мог работать профессионально и был неповторим. Сейчас это не работает. Чтобы работать в собственном стиле, нужно сначала показать себя, участвовать в выставках и ярмарках. Раньше такого не было.

Это все-таки не совсем бизнес, но художник уже не платонический творец, сидящий в своей мастерской и отделенный от внешнего мира.

– Кажется, что так все-таки было всегда. Взять того же Ван Гога. Его пытался продвигать его брат, но одного стиля уже тогда было недостаточно, они не соответствовали «моде».

– Нет, сейчас не так. В Турции существует живое и гибкое дерево «арт-бизнеса». У них это называет иначе, они не используют слово «бизнес», это «арт-сфера». Художник, например, не такой гениальный и уникальный, как Ван Гог, может взять свой собственный стиль и, по законам брендирования, участвовать в выставках, показывать, что он тоже достоит внимания. Это вообще не про тренды, не про моду – нет моды на стиль, технику или художника. Ты фактически,доказываешь свое право на существование как творец и частный предприниматель.

– А это не превращает искусство в ремесло?

– Конкретно в Турции художники нашли золотой баланс. Я безмерно восхищаюсь ими. У них нет творческих союзов, нет государственной поддержки вообще, у них нет даже музеев изобразительных искусств. В Стамбуле не было музея ИЗО в XX веке! Каждый художник – это маленький герой. Они живут только творчеством. Я знаю художников, которые не преподают, а только рисуют картины.

У тех художников, которых я знаю, это не переходит в ремесло. Они учатся находить баланс между занятием любимым делом и запросами коллекционеров.

– Если нет музеев, где тогда художники выставляют картины?

– Очень много частных галерей, арт-ярмарок, есть выставочные пространства от муниципалитетов – они совершенно не похожи на музеи, это просто единовременные выставки. Мэрии не создают коллекций, редко закупают, не пытаются сохранить потомкам.

«Памук пишет для иностранного читателя»

– Такая ситуация, когда каждый художник сам за себя, сложилась и в других видах искусств?

– В Турции скульптуры или, например, писатели тоже сами по себе.

– Особенность национального искусства?

– Да-да. У них есть локальные объединения, но от них не так много пользы. Художник, в принципе, вынужден полагаться на самого себя. Это такая проверка на силу духа. Если ты сидишь и думаешь: «Когда же меня признают», лучше не надо. И нужно быть очень гибким, опять же как в бизнесе, потому что ты или доказываешь, что достоин, или же понимаешь, что тебе нужно что-то улучшить, усовершенствовать в стиле и мастерстве.

– Коль скоро речь зашла о литературе. Вы читали Орхана Памука? Может быть, знакомы с ним?

– Нет, не знакома.

– «Музей невинности» (музей, созданный Орханом Памуком как воплощение его одноименного романа, – прим. Т-и) тоже не посещали?

– В «Музее невинности» не была принципиально. Мой супруг был очень интеллигентный человек, сын замминистра образования, учился в Сорбонне. То есть это интеллигенция с европейским образованием и, в то же время, крепким внутренним турецким самосознанием – никто из его окружения не читает Орхана Памука принципиально. У меня нет повода им не доверять.

Памук пишет не для турецкого читателя, а для иностранного, того, кого заинтересует немного альтернативная точка зрения на Турцию. То есть он не пишет про Турцию с восторгом, гордостью или уважением. Памук всегда показывает Турцию и Стамбул через какие-то минусы, которые иностранцу кажутся необычной экзотикой, изюминкой Востока, а турку – вытаскиванием грязного белья.

И я знаю, что у него [Памука] принцип – он ищет не просто лучших, а самых известных переводчиков с турецкого языка. В России он работает с питерской переводчицей Аполлинарией Аврутиной, она сейчас считается одной из самых известных в России, больше всех переводит с турецкого. Когда переводит она, книга априори становится известной. У Памука такой принцип, и это, конечно же, хорошие переводы. Но в Турции о нем такое мнение не только у моего мужа, но у многих интеллигентных людей.

– А вы читаете по-турецки?

– Читаю. Есть известная писательница Айше Кулин, она тоже, кстати, переводилась на русский язык, и у нее замечательнейшие исторические романы.

– Что же тогда читает турецкая интеллигенция?

– А я скажу – Булгакова! Они обожают Булгакова, я была поражена этим до глубины души. Есть прямо поклонники Булгакова и Чехова. Каждый уважающий себя турок читает Чехова. У многих турок настольная книга «Чем люди живы» Льва Толстого – даже не все россияне о ней знают. У турок особенно популярна теория, что Толстой уважал ислам, хотя «Чем люди живы» абсолютно христианская книга.

– Любопытное наблюдение. Недавно в Казань приезжал стамбульский театр со своим прочтением «Дяди Вани». Это был тоже интересный опыт. На первый взгляд, если не прочесть профессиональную критику, кажется, что они совсем не понимают Чехова.

– Это интересно. Я дружу с самым известным из ныне живущих турецких поэтов – Атаолом Бехрамоглу, ему 84 года. Мы с ним приезжали в Казань в 2019 году, когда у меня была персональная выставка в ратуше про Пушкина и его путешествие в Эрзурум. Бехрамоглу – лучший переводчик Пушкина на турецкий язык. Он окончил факультет русской литературы, переводил абсолютно всех поэтов, в том числе Тукая и Джалиля.

И он был первым, кто перевел Лермонтова. Считается, что эти переводы повлияли на всю турецкую поэзию второй половины XX века, потому что Лермонтов со своей мечущейся душой пришелся турецкому сердцу по вкусу. Сейчас Бехрамоглу по собственной инициативе добивается издания антологии русской поэзии XVIII–XX века, переводы уже готовы. Он взял от каждого поэта по несколько стихов и объединил все в один сборник.

– А в чем связь с Чеховым?

– Так же, как они по-своему видят Лермонтова, они видят по-своему и Чехова. Чем-то он им полюбился. У Толстого они тоже, наверное, читали «Анну Каренину» и «Войну и мир», но полюбили «Чем люди живы».

«В Европе не было каллиграфии, поэтому эбру использовали для оформления обложек книг»

– Вы работаете не в чистой технике эбру, смешиваете ее с живописью. Можете подробнее рассказать о самой технике? Почему она прижилась в Турции и почему вы сами ее выбрали?

– Самый старый образец эбру – это XI век нашей эры, он находится в музее-дворце Топкапы в Стамбуле. Возможно, это более древняя техника, но на данный момент считают, что ей 900 лет. Точно известно, что она пришла из Центральной Азии, прошла через территорию Древней Персии и оказалась в Османской империи.

На территории Персии она уже стала использоваться как оформление для каллиграфии и миниатюр, то есть это часть книжного искусства. В таком виде она пришла в Турцию, там ее сразу же оценили, и именно в Османской империи ее стали использовать как водяные знаки для государственных документов. Примерно в XVII–XVIII веках ее привезли в Европу, где прозвали «турецкой бумагой». В Европе не было каллиграфии, поэтому эбру использовали для оформления обложек книг из-за оригинальности красочного рисунка. Уже из Европы техника пришла в Россию.

Сейчас я замечаю, что в очень многих домах-музеях XIX века, например Карамзина, Державина или Пушкина, если есть книга из семейного архива, у нее обязательно обложка эбру. Уже пожелтевшая, но ее сразу можно определить по нерукотворному рисунку.

В начале XX века в Турции мастера придумали рисовать более сложные узоры, например, цветы: тюльпаны, ромашки, розы. Тогда эбру стал отдельным видом искусства наравне с каллиграфией или миниатюрой, и его начали оформлять в рамках, как картины. Но в XX веке многие традиционные искусства, которые ассоциировались с ушедшей Османской империей, были забыты и остались только в старинных книгах.

Но 35 лет назад самый известный сегодня в мире мастер эбру и мой друг Хикмет Барутчугиль, с котором мы делали в 2017 году совместную выставку в мечети «Кул Шариф», случайно увидел страницу с кусочком эбру в библиотеке. Он влюбился в это искусство сразу. Рисунок был сделан не кистью и не карандашом, это было что-то настолько необычное, что никто не мог ему ничего об этом рассказать.

Оказалось, что единственное упоминание эбру на тот момент было в книге об искусстве Османской империи XVII века, и эбру там было посвящено всего две страницы. Он стал искать дальше и нашел единственного старенького мастера, обиженного на весь мир за то, что эбру забыто. Оказалось, что у мастеров эбру было негласное правило: не разглашать секрет, а передавать его единственному ученику, чтобы в каждом столетии было не больше трех-четырех мастеров на всю страну.

Поэтому это искусство было почти утеряно. Барутчугиль начал изучать практически с нуля, как создавать рисунок, на какой жидкости, с добавлением каких красок. Тогда это было очень сложно, минеральные краски перетирали на каменной платформе, казалось, что это искусство вообще только для сильных духом. Чтобы просто начать рисовать, нужно было сделать столько всего подготовительного.

Барутчугиль начинал с нуля, поэтому сразу стал экспериментировать с красками и даже создал свой собственный стиль эбру – барут. Самое главное, он стал популяризировать эбру во всем мире. На сегодня он открыл больше 250 выставок, свыше 400 мастер-классов, издал около сорока книг. В одной книге он полностью со всеми деталями и секретами рассказывает, как создавать эбру – можно просто взять и научиться.

– Вы учились по ней?

– Когда я только приехала в Турцию, меня с ним познакомили. Прошло, может быть, несколько месяцев после моего приезда, и я сразу начала иллюстрировать исторические книги, делать иллюстрации акварелью для документальных фильмов. Мы оказались с Барутчугилем в одном проекте. Он всегда открыт к совместным проектам с разными художниками, например, с миниатюристами и акварелистами. Так мы и подружились.

Когда я впервые увидела это искусство, я влюбилась в эту необыкновенную технику, но, так как я уже была художником-живописцем, у меня не было даже мысли этому учиться. Я даже не была ни разу на уроках, просто купила краску и начала ею работать, экспериментировать. Потому что сразу чувствовала, что создам что-то свое, новое, на больших холстах. И я сразу знала, что буду соединять эбру со своим академическим образованием, с живописью.

– А что сами турецкие мастера говорят о ваших эбру?

– Смотря какие. Кажется, что эбру очень легко сделать. Как будто просто брызгаешь краску и автоматически получается красиво, чтобы ты там ни набрызгал. И когда зрители видят мои произведения, они восхищаются тем, что я придала эбру какое-то совершенно новое дыхание, потому что вывела его в другой вид искусства, который можно назвать живописью, современным искусством. В Турции эбру – это все-таки традиционное искусство, они разделяют эбру, живопись и скульптуру.

«Турки, на самом деле, очень верующие люди. Даже те, кто называют себя атеистами»

– В Турции эбру считают национальной гордостью?

– Да, потому что его больше нигде нет. Каллиграфия и миниатюра есть в других странах.

– Но вы упоминали связь с Японией.

– Да. Я все-таки считаю, что эбру неслучайно прижилось и полюбилось в Турции, потому что это особенная техника. Ты капаешь краску на жидкость, капли сами растекаются, их трудно контролировать. Если ты не готов к такому сотворчеству с материалом, ты не захочешь продолжать.

Я считаю, что в турецком темпераменте есть такое мудрое принятие жизни. Турки, на самом деле, очень верующие люди, даже те, кто называет себя атеистами. Когда говоришь с ними, думаешь: «Он намного более истинно верующий». Вообще вера во что-то высшее, понимание добра и зла, принятие жизни и природы как будто вшиты у них в подкорку. И это как раз связано с эбру, потому что в эбру ты со-творишь вместе с жидкостью и краской. Ты ей не подчиняешься, но ты готов к этому сотворчеству.

Единственная страна, кроме Турции, в которой тоже за много тысячелетий образовалось похожее искусство, это Япония. Там брызгают на воду тушь, и получается рисунок, который еще труднее контролировать.

– Тут возникают параллели с поэзией. Не делает ли такая игра с материалом эбру родственным стихосложению?

– Я сама об этом не задумывалась, но мне очень нравится этот вопрос. В молодости я писала стихи и, по крайней мере, чуточку вкусила это ощущение. Я знаю, что поэзия как будто бы идет из тебя сама. Я знаю, что у знаменитых поэтов всегда под рукой были какие-то листочки, чтобы записывать строчки, когда они приходят, потому что они льются из тебя, и не так легко добавить рифму, если это состояние уже прошло. И в этом тоже есть соединение с каким-то источником, «сотворчество с чем-то высшим». Настоящая поэзия не создается разумом.

«Может быть, я олдскул, но я до сих пор не задала ни одного вопроса ChatGPT»

– Что вас больше всего впечатляет в искусстве?

– В картинах других художников меня вдохновляет авторский творческий подход. Как художник, я тоже чувствую, когда творческий человек живет какой-то темой, – тогда его картины как будто светятся. Этот свет не виден глазу, но мы его чувствуем.

Мой друг, очень известный турецкий художник, приехал в Лувр, по музею их водил местный экскурсовод. И этот художник говорил: «Хожу по залам разных эпох, но не чувствую энергию художника». Он обратился напрямую к экскурсоводу: «А что происходит? Где настоящие картины?» Тот был в шоке – на стенах не принты, не фотографии на холсте, их рисовали живые профессиональные художники, но почти все картины – копии. Потому что оригиналы настолько ценные, что хранятся в запасниках, но никто этого не понимает. И мой друг это почувствовал.

– Насколько тогда можно считать художником искусственный интеллект?

– Может быть, я сама oldschool, но я до сих пор не задала ни одного вопроса ChatGPT. Поэтому, понятно, к искусственному интеллекту за эскизами я никогда не обращаюсь. Мне пытались рассказать, как это полезно и как он может помочь в создании какой-то темы, но мы так и не смогли сделать даже подобие эскиза.

– А в части развития бренда, например, не используете?

– Как я это вижу. Допустим, я курирую нескольких начинающих художников. Это необязательно молодой начинающий художник, но тот, кто решил постоянно рисовать, участвовать в выставках и, наконец, жить жизнью художника. Этому, кстати, не учат ни в институте, ни в академии. Там учат композиции, анатомии, но не учат тому, что реально нужно художнику в жизни: как продавать картины, куда их продавать, как рисовать, чтобы быть неповторимым. Может быть, этому никто и не может научить, но в итоге художнику приходится самому об этом догадываться.

По тем художникам, которых я веду как коуч, я могу судить. Я рассказываю им на примерах знаменитых турецких художников, которые сделали себя сами, и там нет определенного тренда в искусстве. Я знаю, что и тот художник продаваемый, и этот, но они совершенно разные. Это значит, что каждый из них просто попытался почувствовать себя. Они действительно соединили свое сердце, душу, образование, склонности, темперамент, интересы и выразили это через краски, кисть и холст.

– А если вы, например, встретите современного художника, который скажет, что он создает свое искусство при помощи ИИ, – вы будете воспринимать его всерьез?

– Это очень громко сказано. Если художник действительно пользуется какими-то подсказками искусственного интеллекта, то это все равно только подсказки. Очень трудно опираться на искусственный интеллект.

Если же художник реально опирается на искусственный интеллект и что-то создает, то это будет видно. По крайней мере, я думаю, что я это увижу. Потому что когда художник творит сам, ты чувствуешь это сердцем. Я много лет курировала конкурсы рисования для детей и подростков, и увидеть, когда сам ребенок талантливый, а когда он использует «вкусную» технику, которой его обучил преподаватель, – это настолько легко…

Иногда ребенок даже не так регулярно посещает занятия, но он все равно талантливый, талант никуда не денется. Ты это чувствуешь вообще по всему: как он использует краску, как заполняет лист бумаги – техника, которой обучает преподаватель, здесь не поможет. Такой же и искусственный интеллект. Он просто дает подсказку, которая не про вдохновение.