Айдар Заббаров: «Уже просто возьми и сделай кино!»

Поймать Айдара Талгатовича непросто. О том, что он готов дать интервью, стало известно буквально накануне вечером. В назначенный час корреспондент и фотограф редакции были в фойе театра. Свет был притушен, но жизнь в театре не прекращалась. На основной сцене стояли декорации спектакля «Мама приехала», а в закулисье из одной двери в другую бегали люди.

Журналистов пригласили на живописную террасу, расположенную на балконе театра. Когда-то балкон из голого бетона часто становился местом для курения. Сейчас здесь расставлены стулья и столики, мягкие диваны, установлен проектор. Вечером здесь зажигают свечи – теперь это уютное лаундж-пространство. Переехав в новое здание, тинчуринцы сумели добавить строгому академическому интерьеру немного уюта.

«Я был очень недоволен тем, как «Гора» прошла в Казани. Очень сильно недоволен»

Я видел вашу «Гору», которую вы поставили в уфимском театре «Нур», когда театр приезжал на гастроли в апреле. Когда вы работали над этим спектаклем, было ли ощущение, что он может стать лауреатом «Золотой маски»?

– Большой праздник был уже в тот день, когда выяснили, что «Гора» попала в шорт-лист «Золотой маски». Там участвует около 900 спектаклей, из них отбирают 10 в номинации «Большая форма», поэтому попасть туда уже было победой. И, конечно, конкуренция высокая, все спектакли хорошие.

А когда уже попадаешь в шорт-лист, конечно, хочется и победить. Аппетит приходит во время еды. Здорово, что театр Вахтангова предоставил нам не один день на сумбурные гастроли в Москве, а два. Ребята спокойно всю ночь монтировались, у нас, по сути, было два дня на спокойную репетицию. Честно говоря, если за спектаклем не следить, не приводить его периодически в форму, он начинает жить своей жизнью и может расшататься, развалиться. Можно откровенно сказать – я был очень недоволен тем, как спектакль прошел в Казани. Очень сильно недоволен.

– Мы обсуждали это с директором театра «Нур», вторая часть, кажется, была «тяжелой».

– Понимаете, спектакль уже своим содержанием сложный, там драма-драма. И нельзя драму-драму играть как драму-драму. Поэтому [изначально] там была легкость, дыхание, было много свободного воздуха. Артистам – и это нормально, это их профессия – надо периодически со стороны подсказывать, что они уходят не в ту сторону, «тянут вниз». Материал и так тяжелый, а они его еще утяжеляют.

Когда они приехали в Казань, я провел только техническую репетицию, они сыграли «в полноги», меня все устроило, но потом я увидел, как они начали играть вечером, – и был, мягко говоря, в панике.

Впереди у них были недельные гастроли, а я понимаю, что в Москву в таком состоянии спектакль везти нельзя. Все время, когда они были в Казани, три-четыре дня они приходили сюда [в театр Тинчурина], то есть вечером у них были свои спектакли, а [днем] мы проводили репетиции «Горы», вспоминали точки, от которых мы отталкивались, когда спектакль сочиняли. Было важно напомнить им, про что и как мы его делали.

Потом мы проводили репетицию в Москве, было эмоционально, и мы смогли за эти дни привести спектакль в прежнюю форму. В Москве все прошло очень хорошо.

– Проблема была в артистах?

– Конечно, это только артисты, и это нормально. Это не только театр «Нур», а артисты вообще: если не держать спектакль в форме, не встречаться, он просто расшатывается, каждый начинает играть, можно даже сказать «наяривать», чтобы увлечь публику. Публике становится скучно, и все внимание уходит в ее сторону – чтобы ей было интересно, смешно, драматично. И все разваливается.

– То есть это проблема общая для всех актеров? Есть ли такое в столичных театрах?

– По-разному, и в Москве тоже бывает. Я думаю, у артистов просто такая природа. Когда великий Петр Наумович Фоменко выпускал свой дипломный спектакль в каком-то провинциальном городе, он спросил у артиста, уже народного, со всеми званиями: «Ну что вы здесь делаете? Какая у вас здесь сверхзадача?» Этот артист ему ответил: «Сынок, моя сверхзадача здесь – понравиться публике». И вот это «понравиться публике» у артиста – это не хорошо и не плохо, а просто данность.

«Награда важна для театра. А мне, не буду лукавить, и так хорошо»

– Возвращаясь к «Маске»: спектакль попал в шорт-лист, но оценивали его уже на фестивале в Москве?

– Да, мы играли в театре Вахтангова, в тот день пришло жюри «Маски».

– Вам как режиссеру-лауреату, точнее как режиссеру спектакля театра-лауреата, наверное, неудобно об этом говорить, но «Золотая маска» ведь изменилась? Что вы думаете об этой премии?

– Конечно, я считаю несправедливым то, что ушли индивидуальные номинации: сценографы, режиссеры, артисты, композиторы, художники по свету и так далее, и так далее, – за эти профессии очень сильно обидно.

А что для меня «Маска»? Вы знаете, я раньше как-то про это не думал, про награды вообще, а сейчас я думаю, что это важно для театра. Я не буду лукавить, мне и так хорошо. Я работаю, нормально себя ощущаю, а вот артистам и театру это дает крылья, что они здесь не случайно, что они работают и в этом есть какой-то смысл.

Более того, я даже думаю, как говорят, «словом можно и убить», так и наградой тоже можно убить или, наоборот, возвысить. То есть у театра может начаться новый этап после такой награды.

– Готовится ли что-то «золотомасочное» в театре Тинчурина на будущий сезон?

– Так спектакли не делаются. Если начнешь делать спектакль для того, чтобы получить «Маску», никогда в жизни не не получишь. Это так не работает. Надо просто делать свое дело, и все.

– В Башкортостане вам дали звание заслуженного деятеля искусств. Это признание за «Золотую маску»?

– Да, это решение было принято за то, что спектакль выиграл в номинации.

– Звание присвоили буквально через день.

– По-моему, в ночь это все решилось.

– Когда в «Татар-информе» проходила пресс-конференция по «Туган Батыру», вы присоединились к ней по видеосвязи. Откуда вы подключились?

– Из Полномочного представительства Татарстана в Башкирии.

– Да, у вас за спиной было два герба – России и Татарстана.

– Еще я был в галстуке. Я мог выбрать другую «локацию», там еще специально флаги поставили, я сказал, что буду соответствовать (смеется). Мне кажется, это было очень смешно, мне было весело.

– Было правда весело. А каково было получить такое звание?

– Приятно, что сказать. Достойная оценка. Ходить с «орденом» на репетиции я не собираюсь, но это приятно. Как говорил наш педагог, это должно быть приятно, и нельзя это игнорировать. Это очень высокая оценка, но этим надо жить ровно один день. Отметить это событие с семьей и друзьями и на следующий день про это забыть, убрать все на полочку и начинать с нуля. Опять-таки, как в примере с артистами: начнешь думать про публику – и акцент сместится.

«Вторая часть «Казанских парней» более смешная, на мой вкус»

– Театр Тинчурина очень освежился за этот сезон. Как бы вы его описали?

– Был очень плодотворный год. Мы набрали безумную скорость, и я очень доволен этим сезоном.

– Почему решили в этом сезоне поставить «Казанских парней»?

– Очень простой ответ: нужен был кассовый хит. Нужно делать кассу, нужно зарабатывать деньги, это не секрет.

– Спектакль стал кассовым хитом?

– Да, он приносит в театр больше других спектаклей. Полный зал приносит очень крупную сумму за вечер, а залы всегда полные.

– И теперь вы планируете вторую часть к декабрю?

– Думаю, продолжение выйдет где-то в конце ноября.

– Продолжение будет по оригинальному сиквелу Мансура Гилязова?

– Да, ровно по нему – «Вслед за казанскими парнями».

– По-моему, вторая часть не была настолько успешной, как первая. Почему решили и над ней поработать?

– Первая часть – она незаконченная. Для меня первая и вторая части – это одна пьеса. Мне хочется закончить эту историю. Есть «Горько!» и «Горько-2», хотя там разные «праздники»… Но здесь судьба девчонок осталась нераскрытой.

– То есть на второй части эта история закончится?

– Там есть финал.

– Уже начали работать над постановкой?

– Еще даже не прикасался. Только один раз сели с командой, но это было, когда мы еще репетировали первую часть. Мы прочитали первую и вторую части вместе, и я вам так скажу: вторая пьеса мне нравится больше. Она более смешная, на мой вкус. Я примерно представляю, как это может быть, и мне очень смешно.

– Мне кажется, именно на «Казанских парнях» ощущается разница между старым и новым поколением артистов в театре. Это особенно ощущается в «Отелло». Например, Зульфат Закиров и Артем Пискунов – это артисты, у которых уже есть свое видение, характер, а у молодых артистов этот архетип еще не сложился. Вы замечаете эту разность?

– У меня нет никаких делений. Задача режиссера, всегда и перед каждым спектаклем, – это влюбить артистов в материал, чтобы они хотели в нем существовать. Артем с Зульфатом мне очень сильно помогли.

И вообще здесь такая есть тенденция, и это дорогого стоит, – более взрослые артисты могут подойти к молодым и даже немолодым коллегам и – не в обиду, а очень аккуратно – сказать: «Если ты сделаешь вот так, у тебя выйдет лучше». Я вижу и слышу за кулисами, как они делятся опытом. Обмен идет, и я не считаю, что ребята играют как-то хуже, все на своих местах.

«Я думаю, еще года три-четыре мы будем здесь. Потом придется временно куда-то переехать»

На террасе театра, где мы начали наш разговор, музыканты решили устроить прогон поэтического вечера, который вот-вот начнется. Все лето тинчуринцы в формате вечерних поэтически-музыкальных выступлений читают стихи. Пока только трех поэтов – Ангама Атнабаева, Роберта Миннуллина и Зульфата. Новую традицию хотят продолжить осенью и зимой – поэзия обещает поселиться на террасе театра если не навсегда, то надолго.

Это интересное открытие – найти применение как можно большему числу театральных пространств – принадлежит Заббарову. В этом направлении театр продолжит развиваться, об этом главреж театра Тинчурина расскажет далее. Чтобы не мешать музыкантам, мы с Айдаром Талгатовичем оставили их и продолжили интервью в его кабинете.

Кабинет небольшой. Если снаружи театр Тинчурина выглядит шедевром советского модернизма, то внутри он (речь о служебных помещениях) довольно скромный: крохотная квадратура, желтый советский фильтр и почти никакого света в протяженных коридорах. Кажется, все помещения внутри теснятся под тяжестью голубой крыши и объемом фойе и сцены. Но есть даже в этой тесноте, простите за повтор, уют, особенно летом.

Мы возобновили наш разговор, когда за стенкой артисты продолжали что-то репетировать, усердно разрабатывая свой навык хорового исполнения.

– Театр всегда подразумевает иерархию. Директор, худрук, артисты – все служат в театре. Уже год как вы вступили в должность главного режиссера. Как складываются ваши отношения с коллективом?

– Всегда театр закручивается вокруг одного лидера. В театре должен быть лидер, который куда-то ведет. И у нас с Фанисом абый (Фанис Мусагитов, директор театра Тинчурина, – прим. Т-и) очень прекрасный тандем. Он отвечает за все финансы, за всю бюрократию и административную часть, а я отвечаю за творческую линию театра. Конечно, должен быть лидер, который куда-то идет и за которым должны идти. Если все будут тянуть кто куда хочет, будет просто бардак. Все должны идти в одну сторону.

– Некоторые артисты старше вас. С ними эта иерархия сохраняется?

– Я думаю, да, сохраняется, и думаю, что это правильно. Так легче существовать, когда есть субординация.

– Должность главного режиссера вам предложили еще 2021 году, но вы говорили, что тогда не были готовы. Сейчас, спустя год на этой должности, можете сказать, что поступили верно, когда отложили это решение?

– Ни секунды не жалел, что не согласился несколько лет назад. Мне нужно было этот путь пройти. Все случилось вовремя.

– За этот год вы не обнаружили никаких подводных камней? Никаких сюрпризов, приятных или неприятных?

– Я даже не то чтобы хочу что-то скрыть и показать идеальную картинку, но никаких трудностей я вспомнить не могу. Наоборот, я только открывал для себя театр с хорошей стороны. Я не был с ним знаком вплотную, и за эти 10 месяцев он уже стал для меня родным.

– За прошедший сезон была проделана большая работа, выпущено много спектаклей, просто несовместимых со старым театром Тинчурина. Теперь в Казани существует два соразмерных «филиала» татарского театра – театр Камала и театр Тинчурина. Вы не чувствуете в хорошем смысле конкуренцию?

– Мне сложно об этом говорить, потому что театр Камала для меня родной. Сейчас я, допустим, репетирую «Туган Батыра». Недавно приезжал президент страны (культурная программа форума «Россия – АСЕАН» прошла в театре Камала, – прим. Т-и), театр Камала закрыли, восемь дней там не было спектаклей, артисты театра были свободны – это самое крутое время, когда можно плотно репетировать. Угадайте, где репетировали? Конечно, здесь [в театре Тинчурина].

А у нас спектакли идут – артисты театра Тинчурина готовятся к спектаклю, артисты театра Камала приходят на репетиции, и круто было видеть, как все в буфете сидят и пьют чай, общаются. У нас братские отношения. Я бы еще добавил и Кариевский театр.

Может быть, у кого-то есть эта конкуренция, но мы только радуемся за успехи, огорчаемся, если что-то не получается. Мы можем позаимствовать какие-то идеи друг у друга. Если у них что-то круто работает, мы можем это перенять.

– Что, например?

– Я мечтаю и правда очень завидую тому, что театр Камала смог выбраться на тот уровень, когда у них параллельно идут три-четыре спектакля.

– Им позволяет площадка.

– У нас тоже есть две площадки. У нас есть прекрасный Малый зал на 160 мест. Но в этом сезоне мы не можем даже два спектакля нормально развести. Это модель театра Вахтангова, когда много спектаклей идет одновременно на разных площадках, и в театре Камала это очень круто работает.

За этот год мы пока не смогли, просто нужно потратить на это время и силы. Это реально сделать.

– А это можно сделать с текущей труппой?

– Когда, допустим, Салават Юзеев начал репетировать свою пьесу «Кто стучит в мое окно?», я попросил второй состав ровно для этого – чтобы мы могли играть спектакли параллельно. И это работает, просто надо потратить на это силы, заранее распределить роли для пьес, чтобы спокойно развести два спектакля.

– Когда здесь был театр Камала, у них была такая практика?

– Была. Не так часто, как это у них сейчас, но это было, и это круто.

– Когда театр Камала переезжал в новое здание, были слухи, что старое здание требует какой-то реставрации. Сейчас сюда переехал театр Тинчурина. Идут ли разговоры о реставрации теперь?

– Есть разговор, уже руководство республики об этом говорит. Я думаю, еще года три-четыре мы здесь будем, потом придется временно куда-то переехать, чтобы сделали полную реконструкцию. Здесь уже косметическим ремонтом не обойтись, здание требует капитальной реконструкции.

– Обратно на улицу Горького?

– Может быть, может быть. Будет видно, нужно еще три года отработать.

«Отелло» показал, что необходимы умные, красивые, стильные, смысловые спектакли»

– В Малом зале вы хотели устроить экспериментальную площадку. Что-то в этом русле появится в будущем сезоне? Сейчас, насколько я понимаю, в Малом зале этого нет?

– Да, этого нет. Мы будем этот зал оживлять, все зависит от режиссеров, которые придут. Такой пункт у нас есть.

– Вы были в зале, когда малайская труппа привезла своего «Макбета». Как вам такой эксперимент: соединить ислам, этнику и классическую трагедию?

– Я не понимаю такие спектакли. Для меня должны быть какие-то смыслы, и мысль не должна быть умозрительной. Форма ради формы – в меня такое не попадает.

– Говоря о приглашенных режиссерах – в этом сезоне вы позвали Александра Крымова из театра Ленсовета. Стоит ли ожидать новых премьер от этого режиссера в театре Тинчурина или от других приглашенных режиссеров?

– Да.

– Уже можете сказать, от кого?

– Это будет на презентации нового сезона. В августе мы проведем большую пресс-конференцию, где объявим спектакли и режиссеров.

– Можете намекнуть?

– Это режиссеры из Москвы и Питера. Москва, Питер – все мои друзья, которых я очень люблю. Люблю их творчество и вообще как людей.

– Каково столичным режиссерам работать на такой национальной площадке? По их отзывам?

– Я думаю, что все режиссеры получают удовольствие, когда находятся в нашем театре и в Казани. Все, кто приезжает, говорят, что переезжают жить в Казань, и делают только комплименты.

У наших татарских артистов есть такое свойство – они очень органичны. То есть они любые задачи, которые ставит режиссер, могут без раскачки выполнить или попробовать. У таланта нет национальности. У нас талантливых артистов большинство.

– Планы театра на грядущий сезон вы раскроете позднее, но можете сказать о собственных проектах?

– Я буду делать спектакль в театре Кариева – «Белый пароход» по Чингизу Айтматову. Мы уже начали, отобрали артистов, сдали макет сценографии. Репетиции пока приостановил, потому что все силы сейчас брошены на «Туган Батыра».

– О национальных площадках – кажется, что на татарский материал на татарском языке зритель ходит сложнее, чем, например, в русские театры. Так ли это? Что об этом думаете?

– В последнее время зритель смешался. Сейчас, мне кажется, такого уже нет, что эти зрители ходят только сюда, а те только туда.

– Новый зритель появляется?

– Появляется. Зритель, который приходит в первый раз, потом становится постоянным.

– Много ли среди них молодых людей, по вашим наблюдениям?

– Очень много. Я могу судить об этом даже по социальным сетям. Более взрослое поколение не занимается отметками или сторисами, но после каждого спектакля сторисов становится все больше и больше. Приятно, когда на один и тот же спектакль приходят много раз.

– Какие постановки привлекают молодую аудиторию?

– Последняя премьера, «Отелло», показала, что необходимы умные, красивые, стильные, смысловые спектакли. Мне кажется, таких спектаклей сейчас не хватает и публике нужно именно такое.

«Если есть идея, деньги на кино найти очень несложно»

– Я бы хотел поговорить о том, как вы стали режиссером. Сначала вы учились на актера, но потом выбрали режиссуру в ГИТИС. Почему?

– Видимо, во время учебы в театральном училище были какие-то «замашки». В режиссуре стало привлекать, что можно быть организатором. Это начиналось не со спектаклей, а с каких-то даже капустников. Я понял, что получаю от этого удовольствие. На третьем курсе мне доверили сделать поэтический спектакль, и я начал это развивать.

– То есть эту наклонность вы заметили в себе сами?

– Фарид Рафкатович [Бикчантаев] подсказал. Он сказал попробовать, показал, что есть еще такой мир.

– Вход в этот мир был легким? Сразу поняли, что выбор был верным?

– Я думаю, что да. Конечно, можно говорить, что сложно поступить, но в целом, оборачиваясь назад, на путь, который был пройден, – все давалось, на самом деле, легко. Я поступил, а с финансовыми условиями мне очень сильно помогал Татарстан. Я закрывал все свои потребности, мог спокойно посвятить себя учебе, были созданы все условия.

После окончания все произошло легко, Галина Борисовна Волчек пригласила в «Современник», Юрий Николаевич Бутусов пригласил в Питер и так далее. Все происходило как-то само, не могу сказать, что я страдал. Был кураж, и он до сих пор есть.

– Полагаю, выбор профессии окупился?

– Да.

– Как формировался ваш вкус? Любимые постановки или фильмы?

– Мне нравится все, что вызывает эмоции: музыка, живопись, кино, театр, неважно. Это может быть Феллини, Бергман, а может быть какой-то пацан, который снял кино на свой телефон. Я люблю разное и настолько разношерстное, что иногда на стыке.

– А из последнего что вы видели?

– Из последнего, что мне понравилось, – ребята сняли «Картины дружеских связей», затем «Здесь был Юра».

– Это новая отечественная режиссура.

– Да, и я активно слежу за этим. Мне очень интересно то, что сейчас происходит.

– А вы не думали самому заняться кино?

– Думаю и до сих пор мечтаю. Просто нужно для этого остановиться и заниматься только этим. Я думаю, что найду на это время, и думаю уже давно – уже устал про это говорить. И предложения есть, и финансы, и идеи. Есть все, нужно просто остановиться, чтобы два-три приглашенных режиссера занимались театром, ставили спектакли. Для этого нужно остановить все, что я делаю, потратить на это год. Пока не удается это сделать, но для этого есть все.

– Вы говорите про татарское кино или российское?

– Думаю, что российское. В том смысле, что оно может быть на татарском языке, круто дублировано и выйти в российский прокат.

– Скажете, какие конкретные предложения вам приходили?

– Последним мы обсуждали фильм по спектаклю «Лу», который я сейчас делаю. Я уже анонсировал его на следующий сезон, «Лу» будет первой премьерой. Он посвящен Луизе Салигаскаровой (актриса, супруга Хасана Туфана, – прим. Т-и). Главную роль исполнит Нафиса Хайруллина. Про «Туган Батыра» тоже думаю, Радик Мухарлямович [Абдрахманов] говорит про кино. И про Альфию Авзалову сейчас пытаются…

Мне уже просто неловко от того, что говорят: «Айдар, уже просто возьми и сделай кино».

– А реально сегодня собрать деньги на хорошее татарское кино?

– Я думаю, что без федеральных средств здесь не обойтись.

– А добыть их реально?

– Сто процентов. Если есть идея, деньги найти очень несложно. И уже есть люди, которые готовы в это вписаться.

– Вы заговорили про «Туган Батыра». Его называют чуть ли не самым дорогим спектаклем.

– Я, как художник, не влезаю в финансовые вопросы, более того, даже стараюсь избегать узнавать суммы гонораров. То есть я приглашаю в команду художника, и если он говорит «да», то я отправляю его к директору, чтобы они обсуждали финансовые и юридические вопросы без меня.

– То есть всю команду приглашали вы?

– Да, ездил в Москву знакомиться, были встречи, кого-то убеждал, уговаривал.

– При этом сам Радик Мухарлямович никак не влиял на выбор?

– Он пригласил меня, а я уже пригласил всех остальных.

– Можете сравнить «Туган Батыра» со своими предыдущими работами в плане оформления или спецэффектов?

– Я помню, что спектакль «Марево» был очень дорогим проектом. Там делали контейнеры, я знал технологию, потому что из-за них спектакль несколько раз откладывался. Эти контейнеры не могли быть настоящими, если помните сценографию, и приходилось делать рамы из алюминия, чтобы их можно было подвешивать, чтобы они не сломали сцену.

При этом это был металл, я знаю, что использовалась дорогая аргонная сварка. Я понимаю, что «Марево» было дороже других спектаклей, но еще раз говорю, я стараюсь не вмешиваться и даже не понимаю, сколько все это стоит.