Новошешминский учитель истории Анатолий Иванов - участник Великой Отечественной войны. Его воспоминания - живые свидетельства той страшной эпохи.

Анатолий Иванович Иванов – участник Великой Отечественной войны. В 1942-43 годах он сражался на Ленинградском фронте, затем освобождал Эстонию, Польшу, брал Берлин. Особенно врезавшиеся в его память эпизоды он описал в своих воспоминаниях, сохранившихся в семейных архивах. Мы публикуем их с безграничным уважением и благодарностью. Потому что кто, как не солдат, правдивее расскажет о войне?

Это забыть нельзя

У каждого человека есть в жизни мгновения, которые как бы отмечают наиболее яркие вехи его мироощущения и независимо от эмоциональной окраски живут в сердце до самого последнего часа. Многое уже полузабылось под тяжестью десятилетий, потеряло свою остроту, но один день из пестрой вереницы прожитых врезался в мою память навсегда и уйдет в небытие вместе со мной.

Было это 24 июня 1944 года на Нарвском плацдарме, образовавшемся в результате прорыва блокады Ленинграда и дальнейшего наступления советских войск в Эстонии.
Командир 16 батареи капитан Петр Крикун выбрал для наблюдательного пункта огромную ель в болотистом лесу, так как она стояла на небольшом бугорке, где можно было выкопать землянку, а на вершине ели удобно установить стереотрубу. Я взобрался на дерево, укрепил прибор, глянул в него – немецкая линия обороны была совсем рядом, хорошо были видны доты у разрушенной мызы Кирикукюля. До сих пор помню название этой эстонской деревушки! Комбат приказал нам выкопать землянку, а сам со связистом пошел на НП командира стрелковой роты, наступление которой мы должны были поддерживать огнем своих пушек.

Было тихо. На переднем крае обычная редкая перестрелка. Мы со своим разведчиком Витькой Тимофеевым сели за импровизированный «стол» друг против друга и решили передохнуть. Голубоглазый весельчак Витька зажег коптилку из стреляной гильзы, так как окно в нашем жилище не полагалось, и стал писать письмо «заочнице». Нам тогда было по 20 лет и многие вели переписку с незнакомыми девушками, адреса которых узнавали друг от друга. Их и называли «заочницами».

Мой собеседник минут через пятнадцать закончил письмо и просил меня послушать, что у него получилось. В это время совсем близко грохнули два взрыва. «Из «Берты» садят, – заметил я беспокойно, на что Витька ухмыльнувшись, ответил: «Ни фига, у нас три наката». Витька сложил письмо треугольником, сунул в него маленькую фотку нашего красавца, командира взвода управления лейтенанта Анисимова, погибшего при артналете три дня тому назад. «Это зачем?» - удивился я. «Так у меня своей нету…» - начал было Витька виновато. Радисты в углу засмеялись.

В этот неуловимый миг коптилка внезапно погасла. При жуткой мертвой тишине я ощутил толчок в грудь и стал куда-то проваливаться. Чем-то ударило по плечу, в сознании суматошливо заискрились звезды: красные, зеленые, голубые… Такое, помнится, было однажды в детстве, когда я, катаясь на коньках, с разбегу ударился затылком об лед…

Грудь и голову сдавило, как в тисках. В горячечном мозгу вспыхнуло: все! Конец! Но тут с неимоверным усилием я вывернулся из-под придавившего меня бревна с обрывками плащ-палатки и резко хватанул воздух. Тошнотворная вонь сгоревшего тротила ударила в нос. «Прямое попадание» - шевельнулось в воспаленном мозгу. Почему такая тишина? И тут мгновенно вспомнились слова старых солдат: «Если слышишь взрыв снаряда – это не твой, а твой придет бесшумно». Так убит я или жив?

Земля была полна едким дымом и пахло еще чем-то незнакомым и пугающим. «Витька, ты где?» - прохрипел я и не услышал собственного голоса. Ведь разведчик сидел за «столом» напротив меня. Где же он? Вход в землянку, видимо, завалило. Я пополз к тому углу, где должны быть радисты, и тут увидел над головой кусочек голубого неба. В потолке рваный проход из искореженных бревен. Слабый свет проник в наше логово.

На том месте, где сидел Тимофеев, я увидел кучу тряпья, из которой торчала нога в обмотке, с ней рядом окровавленная рука. Из этой кучи фонтанчиком била струйка крови, это Витькино счастливое сердце все еще продолжало свою нужную работу, хотя голова несчастного была раздавлена и представляла собой страшное месиво. Я с трудом вылез через бесформенную дыру в потолке и, шатаясь, побрел на НП пехотинцев к своему комбату. «Что с тобой?» - воскликнул он. «У нас прямое попадание» - прошептал я и неуверенно добавил: «Кажется, все погибли».

Обстрел кончился, мы с комбатом вернулись к нашей землянке. Пришли мои разведчики, откопали вход. В своем углу лежал у аппарата телефонист. Рука с зажатой трубкой была отсечена огромным осколком, прошедшим затем через горло. Солдат был мертв. Один из радистов тоже не подавал признаков жизни, двоих раненых мы немедленно отправили в медсанбат. Останки Тимофеева собирали вместе с землей совковой лопатой и складывали в продолговатый ящик из-под снаряда «Катюши». В этом «гробу» и был он похоронен под злополучной елью, которая, как выяснилось позже, была у немецких артиллеристов репером и была хорошо пристреляна.

Я отделался содранным кусочком кожи на правом плече (видимо, сучком на бревне) и неделю плохо слышал, нижняя челюсть почему-то не прижималась к верхней и я ходил с полуоткрытым ртом. Но в медсанбат я не пошел, а плечо мне обработала наша медсестра Валя Безрукова. Эта русоволосая девушка по-матерински уговаривала меня: «Ну, ты теперь ничего не бойся, не быть тебе убитому на этой войне, вот вспомнишь мои слова».
Вот я и вспомнил. Да разве можно забыть такое?

Было потом много опасных моментов и под Варшавой, и под Берлином, но всякий раз я вспоминал пророчество нашей курносой Валюши. Да, после этого у меня появилась странность в поведении. Как только начинался артобстрел и товарищи инстинктивно прятались в землянке, я, напротив, выскакивал из нее и старался укрыться в простом окопе или ровике. Мне все казалось, что опять может быть прямое попадание, опять навалится на грудь невыносимая тяжесть.

Был даже смешной случай, когда я, выскочив из блиндажа, лег в окопчике. Снаряды рвались очень близко, а я с волнением видел, что вверх поднимаются молодые деревья, огромные камни, болотная грязь. «Сейчас все это будет падать вниз» - тоскливо думал я, зажимая обеими руками затылок. «Только бы не камень…» - видимо, думал я, и после обстрела, когда заходил к ребятам весь заляпанный, как леший, грязью, меня встречали дружным хохотом. Приходилось улыбаться самому.

Многое, что вспоминается о войне, но вот 24 июня 1944 г. – видимо, является для меня днем второго рождения, так как в этот день я прикоснулся к тайне смерти.

В апреле сорок четвертого

Под Нарвой в апреле сорок четвертого шла яростная позиционная война: одни наступали, другие оборонялись. Успеха не добивались ни те, ни другие.

Немцы стремились сломить боевой дух советских солдат и не давали нам передышки ни днем, ни ночью. Утром бомбовые удары «юнкерсов», весь день методический артобстрел, а ночью голова свешивалась на грудь с единственной мыслью «хоть бы часок прикорнуть», в ночном небе появлялись ночные бомбардировщики и терзали нас до рассвета. Обычные землянки нам построить было невозможно, место болотистое, копнешь лопаткой – вода. Строили надземные срубы – благо лесу было навалом, но такие сооружения не спасали даже от осколков.

Настроение было тягостное. Каждую ночь мы слышали стоны раненых, а утром, до прилета «юнкерсов», хоронили убитых товарищей прямо в воронках от разорвавшихся бомб. Ранним утром дежурный боец доставлял нам на НП алюминиевый термос с супом и по куску хлеба, заявляя, что хлеб старшина выдал на весь день, так что надо оставить кусочек к ужину. Но днем опять свирепствовали немецкие пушки и минометы…

Поневоле думалось, что до вечера все равно не доживем, все равно «кишки пойдут на провода» и оставшийся кусочек съедали. Ужинали без хлеба, но мыслью: «завтра оставлю обязательно». А завтра опять жесточайший налет, опять убитые и с оставленным было кусочком хлеба поступали так же, как вчера…Был случай, когда дежурный явился с термосом, который был наполнен лишь наполовину, а в середине его дыра была заткнута еловым сучком. Боец объяснил: «мина рядом шарахнула, термос только и спас» - и стал разливать по котелкам остатки.

Где-то в середине апреля было приказано оборудовать наблюдательный пункт на новом месте. Мы были довольны, так как здесь обнаружили сухой лесной бугорок и можно было выкопать настоящую землянку «в три наката», как упоминалось позже в известной песне. Строили с надеждой, что здесь может быть будет спокойнее и удастся денек-два передохнуть. Но утром, еще затемно, мы проснулись от ужасающего грохота, с потолочных бревен, несмотря на прибитую плащ-палатку, сыпался песок, земля под нами тревожно вздрагивала. По рации из штаба дивизиона сообщили, что на нашем участке немцы перешли в наступление. Вот так отдохнули!

По команде комбата мы дружно открыли огонь. Немцы немедленно залегли прямо на сырую болотистую землю. Стали отстреливаться. Комбат швырнул в ельник две гранаты. Раздались вопли. Немцы отступили, оставив убитых и раненых. Потом, часа через два, наши разведчики притащили раненного пулей немца к землянке.

Это был совсем юный солдатик. Через помкомвзвода, немного говорящего по-немецки, удалось выяснить, что пленному 18 лет, на фронте только три дня, до призыва жил в городе Кельне, развозил на мотороллере мороженое по магазинам. Простодушно назвал свою дивизию «фельдхернхалле» («Зал полководцев»). И вот теперь этот юный «полководец», прошитый нашей автоматной очередью, сидел, прислонившись спиной к огромной ели.

Мне тогда было двадцать лет и почему-то так жалко стало этого русоволосого паренька с засохшей болячкой в уголке губ. Я предложил товарищам дать ему нашей вчерашней каши, на что некоторые недовольно пробурчали: «Сами голодные как волки». Из своей доли я зачерпнул деревянной ложкой драгоценную солдатскую еду и с болью в сердце наблюдал, как раненый пытается отправить в рот непривычную русскую ложку. Болячка в уголке губ лопнула и показалась кровь. Наверное, обычная теплая человеческая кровь… Кое-как разжевал и проглотил… Глаза его наполнились слезами. Потом тонкой детской рукой он взял мою руку, прижал к груди и прошептал: «Данке зер, камрад» (Большое спасибо, товарищ). Санинструктор Валя Безрукова еще раз плотнее перевязала немца и положила на единственные у нас санитарные носилки. Помкомвзвода лейтенант Панасенков объяснил пленному, что его отправят в госпиталь, вылечат, увезут в Москву. Немец благодарно пытался улыбнуться.

Вечером снова сильный минометный налет на нашу высотку. Мы моментально попрятались в свои окопчики, а немец, почуяв опасность, перевалился из носилок и пытался уползти, но бедняге это было не по силам и он так, лежа на боку, покорился своей судьбе.

Во время этого налета был тяжело ранен разведчик Ледовский. Из штаба дивизиона пришел приказ: оставить НП и под покровом грядущей ночи уходить из окружения к реке Нарва. Комбат спросил, что делать с пленным и, выслушав, мрачно кивнул: «Есть!» Затем приказал нам быстро собраться в поход по лесному болоту, сам подошел к лежащему немцу и вытащил из своей кобуры пистолет. Немец, увидев это, тревожно приподнял от земли голову… Он все понял. В глазах его не ужас, а какая-то непередаваемая тоска. Он хватал ртом воздух, силясь что-то сказать…

Я не выдержал: «Товарищ капитан, не надо!» Но грохнул выстрел, и русая мальчишеская голова безжизненно свалилась в апрельскую грязь. Раненного разведчика положили на освободившиеся носилки и тронулись в путь. Местами ледяная вода доходила до пояса, но мы не чувствовали холода, все молчали, на душе было муторно.

Мне много раз приходилось видеть смерть и до и после этого случая, но почему-то эта на всю жизнь запала в душу. Именно с этого момента я возненавидел войну за тупую бесчеловеческую жестокость людей друг к другу. И когда мой комбат погиб в апреле уже 1945 года недалеко от Берлина от шальной мины, я, опуская его гроб в могилу, почему-то вспомнил русоволосого юношу из далекого немецкого города Кельна.

Жертвы войны. Как они велики! И молодые, и пожилые, и старики, и дети. Всем известно, что счет жертвам шел на миллионы. Сколько живущих проклинали войну, сколько страстных памфлетов против нее написано, сколько спето песен, наподобие «Хотят ли русские войны» и «Люди, убейте войну!». Но и сейчас люди убивают друг друга. Военная жестокость живет и здравствует во всем мире: Афганистан, Чечня, Сербия и Осетия… Будет ли конец этим горячим точкам, которые незаметно превратились в кровавое многоточие?..